По пыльной проселочной дороге, вьющейся параллельно небольшой степной речушке, медленно катился белый автомобиль с эмблемой «Акпан» на боку – сервисной компании, предлагающей услуги в сфере разведочного и эксплуатационного бурения скважин на нефть, газ и воду, по капитальному ремонту, освоению скважин и строительству трубопроводов. Это была добротная рабочая машина – белая Toyota Hilux, типичный крепкий пикап, предназначенный для тяжелых степных дорог и пересеченной местности.
Неожиданно автомобиль остановился. Посреди дороги. Вокруг только бескрайняя степь – сухая, золотистая, безмолвная.
Из кабины вышел шофер – коренастый, с открытым загорелым лицом, на вид лет шестидесяти. Седина уже пробивалась у него на висках и серебрилась в редких усах. Он неторопливо обошел машину, открыл дверцу и подал руку пассажиру. С длинным посохом в руках оттуда выбрался аксакал – с глубокими морщинами на лице, словно карта долгой жизни, очерченная ветрами степей. Старцу было около восьмидесяти лет.
Не сказав ни слова, он неспешно сошел с дороги и медленно опустился на колени. Склонив седую голову, прижал лоб к земле. В этом молчаливом поклоне застыла вся его душа – печаль, любовь, благодарность.
Прошло несколько минут. Наконец, нарушив тишину, шофер негромко спросил:
– Әке, бізге осынша шалғайға келудің қажеті болды ма? (Отец, и стоило нам так далеко ехать?)
Оглядываясь на безлюдную степь, он со вздохом добавил:
– Тут же ничего не осталось.
Его отец поднялся, тяжело опираясь на посох, и тихо ответил, словно из самой глубины своего сердца:
– Нұрке, балам, бұл – біздің бастауымыз, сенің туған жерің, ал туған жерге ғимараттар мен құрылыстардың қажеті жоқ, ең бастысы – ол жүректе және есте сақтауда. (Нурке, сын мой, здесь наше начало, твоя родина, а родине не нужны постройки и здания, главное – она в сердце и памяти).
Степь безмолвствовала, будто боясь нарушить значимость этого поклона и этих слов. Только ветер, мягко шурша в высокой траве, подхватил их печальный шепот и понес дальше, к ускользающим горизонтам. За спинами людей слегка потрескивала остывающая капотная крышка белого автомобиля с эмблемой «Акпан».
Нурлан шумно вздохнул и пробурчал, с заботой и легкой досадой в голосе:
– В твоем возрасте такие поездки не на пользу. Могли бы эти места вспомнить в комфортабельной квартире в Актобе, под кондиционером.
Мурат ага чуть усмехнулся в усы, но ничего не сказал. Он знал: некоторые дороги нужно пройти ногами, а не мысленно, сидя в мягком кресле. Только так можно услышать, как тихо бьется сердце земли – там, где когда-то начиналась их история.
Старший из Бимагамбетовых на мгновение задержал руку на сердце и тихо промолвил, словно напоминая о самом главном:
– Биыл біздің Леваневскийге жүз жиырма жыл толар еді… (В этом году нашему Леваневскому исполнилось бы сто двадцать лет).
* * *
На левом притоке могучего Днепра, там, где воды отражают нежное солнце, раскинулся город с певучим именем – Золотоноша. Здесь пересекаются пути – из Бахмача в Одессу, дороги, ведущие к Киеву через зеленые просторы Мироновки, и тракты, связывающие Киев, Кременчуг и Черкассы. От Черкасс до Золотоноши – рукой подать: 30 километров. Здесь, среди широких полей и степей, живут малороссы, сохраняя тепло и дыхание земли.
Считается, что свое имя Золотоноша получила благодаря реке: ее песчаное дно, усеянное золотистой слюдой, сияло на солнце, словно настоящая золотая река. Также говорят, в середине XVII века город служил сборным пунктом налогов. Сюда стекались золотые монеты, и люди шептали: «Золотоноша – ноша золота». Другая легенда ведет к черкасским казакам, которые прятали добытое в сражениях золото в болотистых заводях реки, укрывая его от вражеских глаз. А еще рассказывают о монголо-татарской флотилии: суда, груженные данью, поглотила буря. Позже волны вынесли на берег золотые украшения, и в этом месте, как говорят старожилы, выросла Золотоноша.
Однако правильнее будет верить в другое: золотистое сияние реки, вызванное вкраплениями слюды, и стало причиной такого звучного имени. Здесь нет спрятанных кладов, зато каждый вечер река вспыхивает на закате, словно тысячи маленьких сокровищ, рассыпанных рукой самой природы…
Уже в начале XX века Золотоноша превратилась в заметный промышленный и торговый центр: здесь работали заводы по производству чугуна, уксуса, мыла, кирпича, газированных и фруктовых вод, пива. Мельницы, маслобойни и крупорушки наполняли воздух звоном труда. Вместе с промышленным ростом расцветала и сфера образования: в городе открылись уездная школа, мужская и женская гимназии, сельскохозяйственная школа, а для любителей искусства – свой театр.
Но не всем в Золотоноше жилось сладко и припеваючи. За крепостными валами, за торговым шумом ярмарок пряталась иная, более суровая правда. Бедняки, безземельные крестьяне, не сумевшие найти себе место под солнцем.
Одна из групп этого слоя населения в первые годы века решила покинуть родной город. Длинной, впечатляющей колонной они двинулись на восток, туда, где за бескрайними степями начиналась Астраханская губерния. Шли с узлами за плечами, с детьми на руках, неся в сердце тусклый огонек надежды – найти землю, работу, обрести свою долю на новых просторах.
Когда путь привел к Царицыну, их взглядам предстала великая Волга – полноводная, мощная преграда. В пригороде им пришлось переправляться через широкую реку на скрипучих деревянных паромах, которые день за днем перевозили усталых путников и их нехитрый скарб на другой берег.
Переправа стоила копейки, но даже эти гроши были на счету. На траве, прямо под открытым небом, взрослые раскладывали перед собой свои скудные запасы: кто доставал медный пятак, кто затертую монету, кто последний грош, завернутый в узелок.
У Чернышевских не нашлось даже мелочи. Тогда их отец решился и подошел за помощью к старшему из Федорченко.
– Ага, я что, по-твоему, деньги кую? – с усмешкой отрезал кузнец…
В тот день между переселенцами, должно быть, пробежала черная кошка. Когда колонна подошла к берегу, а тяжелые повозки одна за другой стали выстраиваться к парому, вспыхнула грубая свара. Семейство кузнеца Федорченко – крепкого, зажиточного мужика с тремя взрослыми сыновьями – не захотело ждать своей очереди. Толкаясь и крича, они нагло протиснулись вперед, вырываясь к парому первыми. В давке их повозка задела покосившуюся телегу Симоненко – бедняка с малыми детьми, – и та, скрипнув, съехала в кювет, застряв в грязи.
Крики, ругань, слезы – все смешалось у берега. Но справедливости никто не добился: сила всегда торопится быть правой. Федорченко с сыновьями уже грузились на паром, а Симоненко со своей семьей остался вытаскивать свою телегу с помощью нескольких сочувствующих…
Дни за днями колонна двигалась по выжженной солнцем астраханской степи. Над их головами пел глухой ветер. На закатах степь багровела, словно старое золото, а ночью звезды висели так низко, что казалось вот-вот и ты коснешься их рукой…
На полпути их снова ждала преграда – другая, еще более грозная река. Широкий в этих местах Урал раскинул свои воды, холодные и тяжелые, словно броня. Берега его были пустынны, и только кое-где среди трав и редких деревьев маячили крохотные селения – Базар-Тюбе, Кара-Тюбе, словно забытые в этом краю островки жизни.
Здесь, как и у Волги, путников ожидал паром. Старые скрипучие настилы набрякли от воды, канаты натянулись, под тяжестью повозок и людских тел паромы тихо стонали, словно сами реки неохотно отпускали этих усталых странников на новый берег. Расплачивались за проезд последними сбережениями, а нередко и натурой – отдавали остатки хлеба, последнюю овцу или истощенного быка.
Дорога за Уралом была тяжелой и голодной. На привалах, под колючим степным ветром, истощенные и измотанные люди разводили костры, чтобы хоть немного согреться. Варить им было практически нечего – лишь кипятили и пили воду. Пламя дрожало в темноте, отбрасывая длинные тени на пожухлую траву. Сидели молча, кутаясь в одежду и прижимая детей к груди, и только треск сучьев нарушал великую тишину этой целинной земли.
Дальше путь вел их вдоль реки Уил, узкой и неспокойной, словно живой серебряной нитью вплетенной в бескрайнюю степь. Им жизненно необходимо было держаться поближе к воде – реки были единственным спасением на этом бесконечном сухом просторе. Оставшиеся лошади, волы и коровы с козами, которых они вели за собой, нуждались в питье так же остро, как и сами люди. Без воды весь их маленький мир – повозки, узлы, дети, мечты о новом доме – рассыпался бы в пыль.
Уил извивался между холмами и курганами, терялся в тростниках, снова появлялся, блестя на солнце. Люди держались его берегов, словно путеводной линии, за которой тянулась надежда на обетованную землю.
Когда река подходила ближе, животные чувствовали ее дыхание. Лошади фыркали и тревожно били копытами, волы тяжело мотали головами, натягивая веревки, а козы, звеня колокольчиками, рвались вперед. Переселенцы, спрыгивая с телег, старались направить скотину к воде, не давая ей разбежаться. А их дети – измученные жаждой мальчишки и девчонки – стоя на коленях жадно зачерпывали пригоршнями студеную воду.
В один из таких дней, когда пришло время напоить скот, среди переселенцев вновь вспыхнула ссора. Тому же кузнецу Федорченко показалось, что три самые бедные семьи – Симоненко, Пономаренко и Чернышевских – с целой оравой детей и исхудавшим скотом нарочно задержали очередь на водопое. Он с пренебрежением громогласно крикнул в их сторону:
– Вы как вши на наши здоровые головы! Пьете нашу кровушку, да еще и нас задерживаете!
Кто-то из обозных поддакнул:
– Развели на беду нам тут свою нищету…
Слово за слово, и вспыхнула обида. Эта сцена запала в сердца многих. Именно тогда зародилась горечь, которая уже в пути разделила колонну на «своих» и «чужих». С той поры на обездоленных смотрели особенно косо, сторонясь их. И в обозе они плелись обособленно, самыми последними, будто отделенные от прочих невидимой чертой обиды и унижения…
Когда-то река изменила свое направление. Уил внезапно свернул на север, сделав крутой изгиб среди степных просторов. Колонна переселенцев подошла к месту, где дорога упиралась прямо в воду. Здесь природа сама, словно смилостивившись, подготовила для них спасение – мелкий брод.
Холодная вода, весело журча, покрывала колеса повозок почти до самых осей, но дно оказалось твердым, крепким, устланным тонким слоем песка. Не теряя времени, люди направили повозки вброд: лошади и волы уверенно ступали по надежному грунту, а тяжело нагруженные телеги неторопливо покачивались на потоке. За короткое время вся колонна, без потерь и суеты, перебралась на другой берег.
Люди радостно стряхивали с одежды воду и песок, отжимали подолы, поправляли узлы. Лошади фыркали, отряхиваясь, и тянули морды к людям в поисках ласки. Переселенцы гладили мокрые шеи верных животных, благодарно похлопывая их по бокам. Где-то в колонне засмеялся мальчишка, радуясь, что тяжелая вода не утащила их в свою студеную глубину. Впервые за долгие недели усталость на лицах сменилась светлой улыбкой: трудный путь продолжался, но последний водный рубеж наконец-то остался позади.
Согласно выданному им предписанию – на основании указа министра П.А. Столыпина – переселенцам надлежало поселиться вблизи одной из многочисленных станций Оренбургско-Ташкентской железной дороги. Аккемир находился в Иргизском уезде Тургайской области Российской империи.
Пункт предписания встретил их глухим скрипом деревянного перрона, пронзительным ветром с равнин и запахом степной пыли. Навстречу им вышел мастер и управляющий станцией – Нурлан Исенгалиев. В своем треснувшем пенсне, полувоенном коротком кителе с начищенными медными пуговицами он выглядел почти комично: словно герой старого анекдота о строгом чиновнике на краю света. Но за этой внешней несуразностью скрывался человек умный и деловитый. Исенгалиев свободно и чисто говорил по-русски, без акцента, чем немало удивил переселенцев. Он деловито пересчитал людей, окинул их строгим взглядом из-под щербатого пенсне и без лишних разговоров повел колонну вдоль берега Илека – к югу от станции.
– У нас, в Аккемире, свободных мест для переселенцев уже нет, – посетовал он на ходу и вслух, не оборачиваясь, будто говорил не столько людям, сколько самому себе.
Несколько километров – и там, где река лениво изгибалась среди холмов, Нурлан остановился, махнул рукой в сторону просторных степных перелесков и коротко сказал:
– Осваивайтесь здесь. Земля хорошая. И вода рядом.
Не ожидая благодарностей, развернулся и поскакал обратно к станции, оставив их стоять посреди новой жизни – среди ветра, трав и бескрайнего неба.
А переселенцы?! В их глазах смешались растерянность и тихая, робкая надежда: земля была пустой, необъятной, словно чистый лист – и все, что теперь должно было на ней появиться, зависело только от них. Кто-то поправил за спиной рюкзак, кто-то молча опустился на колени, подхватил горсть земли и медленно пропустил ее сквозь пальцы, пробуя на ощупь свою новую судьбу…
Место, отведенное им под поселение, оказалось удивительно удачным. На пересечении двух рек – Илека и Коктобе — природа словно приготовила для людей укромный угол. Широкая зеленая пойма, простирающаяся вдоль берегов, радовала глаз редкой для степей густой растительностью. Реки в своем неспешном течении дарили земле жизнь: даже в самую знойную пору здесь оставались сочные травы для скота и чистая вода для людей.
Одна изгибалась ленивыми петлями, словно обнимая будущие хутора, а другая, спускаясь с северо-востока, подхватывала живительную влагу и вела ее дальше по степи. Такое расположение было бесценным подарком: земля в поймах была мягкой и плодородной; воды хватало для скотины и первых посевов; близость железной дороги сулила связь с внешним миром, рынок для продажи излишков и возможность быстро добраться до крупных станций.
Когда переселенцы впервые окинули взглядом новую землю, начались долгие обсуждения: где ставить первые хаты, где копать колодец, куда гнать скотину на пастьбу. Лучшие места – ближе к реке, в защищенной от ветров низине за холмом – сразу привлекли внимание. Там вода была под рукой, да и земля казалась плодороднее, чем на голых степных пригорках.
И тут случилось то, что зрело давно. Симоненко – тихий, нескладный крестьянин с оравой малышей – выбрал для себя скромный уголок у реки, там, где поднимается небольшой холм, словно естественная защита от степных бурь. Но не успел он воткнуть в землю первый колышек, как на него навалился Федорченко со своими взрослыми сыновьями.
– Это место наше! – рявкнул кузнец, оттолкнув Симоненко в сторону. – Моя кузница важнее для станицы!
Многодетный отец попытался возразить, но кулак Федорченко был весомее слов. В завязавшейся драке невысокий, худой Симоненко, несмотря на ярость, быстро уступил мощному кузнецу. Его повалили на землю, забрали колышки и без лишних разговоров начали размечать участок для подворья кузнеца.
Сгорая от стыда, унижения и злости, избитый поднялся с пыльной земли. Не проронив ни слова, собрал своих детей, поднял упавший узел с вещами и не оборачиваясь побрел прочь – через реку.
И странным образом за ним последовали Пономаренко и Чернышевский со своими семьями. Сжав губы, они уводили за собой скрипучие телеги и запылившихся детей. В тот момент их объединяла одна немая обида, одна боль, которую нельзя было забыть.
Они хотели уйти дальше, в самую глушь, чтобы навсегда прервать всякую связь с теми, кого еще недавно считали своими. Но уже через пару километров их остановила красота берегов реки Коктобе. Там, где трава была густой и мягкой, а ветви ив склонялись над тихими плесами, они почувствовали: здесь можно остаться и жить.
Когда переселенцы-новороссы впервые ступили на земли зеленого оазиса, в глубине меж деревьев они обнаружили ряд серых юрт. Возле одной из них, аккуратно выстроившись полукругом, стояла группа людей – тех, кого тогда называли киргизами.
Местные жители издалека наблюдали за пришельцами на том берегу и за группой изгнанников. Они не спешили, не суетились, лишь молча встретили пришельцев неподвижным, внимательным взглядом.
Старики в меховых шапках, с белыми бородами, сидели на ковре у входа в юрту, будто восседая на невидимом троне древней земли. Их лица были серьезны и спокойны: они видели многое – и кочевья, и войны, и солнце над бескрайними просторами – и знали, что земля не принадлежит никому навсегда.
За стариками стояли мужчины помоложе – в тяжелых халатах, подпоясанных кушаками, кто в шапках, кто с непокрытыми головами. Их лица были загорелыми, суровыми, но без враждебности.
Три семьи новороссов – оборванные, усталые, с детьми на руках – глядели на них с настороженным любопытством, будто перед ними стояли духи самой степи: непонятные, древние, вечные.
Среди степенных мужчин, стоящих полукругом у серой юрты, особенно выделялся один. Он был моложе всех, худощавый, с серьезным выражением лица, в простой светлой одежде. На его голове сидела аккуратная тюбетейка, украшенная едва заметным вышитым узором. На груди, поверх халата, висел на шнуре темный кулон – возможно, амулет или молитвенный знак. В его облике не было ни гордыни, ни страха – лишь спокойная сосредоточенность человека, несущего в себе веру и традиции.
Когда переселенцы приблизились и остановились в нерешительности, именно этот молодой мужчина первым сделал шаг вперед. Он чуть склонил голову – коротким, сдержанным движением, полным достоинства и уважения. Этот немой поклон был доброжелательным приветствием.
Переселенцы, уставшие, пыльные, с малыми детьми на руках, на миг замерли. А потом, словно приняв безмолвный знак, хором кивнули в ответ.
– Меня зовут Бимагамбет, – представился он на чистом русском. – Я молда и мұғалім – местный духовный наставник и учитель грамоты…
Неизвестно, о чем именно тогда был их разговор.
Уже днем позже на пологом берегу реки начали расти первые три мазанки. Солнце палило беспощадно. Повозка, нагруженная дерниной, скрипела, подъезжая к месту будущего жилища. Из степной дернины переселенцы нарезали длинные пласты – аккуратные, прямоугольные «кирпичи», из которых неторопливо выкладывали стены. Дерн, переплетенный корнями трав, был прочен, как настоящий камень, и хорошо держал форму. Мужчины укладывали пласты один к одному, плотно притаптывая их сапогами и лопатами, чтобы стены не расползались, словно скирдуя землю в прочную плоть будущего дома. Дверные проемы на время подперли косыми жердями, окна оставили маленькими, чтобы зимой не уходило тепло.
В первый же день к строительным работам новороссов присоединились и местные жители. Они подносили привязанные к палкам ведра с водой, подавали наверх дерн и жерди. Разговаривать друг с другом почти никто не мог: местные и малороссы общались на пальцах, жестами, улыбками. Понимание рождалось где-то глубже – в глазах, поступках, в общем труде и усталости.
– Вместе легче, – сказал Бимагамбет маленькому в росте Пономаренко, передавая тому охапку сухой травы для крыши.
А вечером, когда жара спала и над степью растеклась прозрачная синева, все собрались у первого общего костра. Огонь потрескивал в сухих ветках, отбивая в темноте неровные световые пятна на лицах. Река неподалеку шептала свою бесконечную песню, а ветер, впервые за день ставший ласковым, тихо шевелил высокую траву.
Симоненко достал последний кусок черного хлеба, а Пономаренко – три яйца, ему удалось перевезти на новое место с собой десяток курочек с петухом. Кочевники из своих юрт принесли сушеный творог, куски вяленого мяса и кувшин с айраном.
И в этой немногословной трапезе, под звездным небом, родилась их первая настоящая община – скромная, бедная, но полная силы и доверия.
В округе это поселение стали называть «Отрубной». Нигде это название не было закреплено на бумаге, но все знали: именно здесь три беднейшие семьи из Золотоноши навсегда «отрубили» связь со своими прежними земляками…
В советские годы его переименовали в колхоз «Леваневский», в честь легендарного летчика, одного из первых Героев Советского Союза. Тогда оно еще дышало: пахали землю, пасли скот, звенели колокольчики на пастбищах.
Но время неумолимо. Сегодня там пусто.
* * *
Мурат ага с сыном Нурланом стояли на месте, где когда-то шумели детские голоса, скрипели телеги, пахли свежей мазанкой первые дома Леваневского села. Теперь здесь остались только небеса, пыль и еле заметные следы прошлого.
В этот момент к ним приблизился мальчишка верхом на худенькой лошаденке. За его спиной лениво двигалось небольшое стадо овец. Мальчику было лет десять: черные волосы выбивались из-под старенькой кепки, лицо обветрено, но узкие глаза – живые и внимательные.
Подъехав ближе, мальчик уважительно снял кепку и громко поздоровался:
– Ассалаумағалейкүм, ата!
Аксакал первым повернулся к нему и улыбнулся в ответ. В его глазах мелькнула благодарность за эту простую, теплую вежливость.
Подросток озабоченно посмотрел на стоящий в стороне автомобиль:
– У вас машина сломалась?
Почтенный покачал головой, опираясь на посох:
– Нет, сынок, мы приехали в гости к нашим соседям.
Мальчик недоуменно оглядел пустую степь вокруг, потом махнул рукой вдоль дороги:
– Вы слишком рано остановились, дедушка. Наш аул Котибатыр – в четырех километрах дальше по дороге.
Мурат ага тихо вздохнул, склонив голову, будто вслушиваясь в шорохи земли:
– Мен білемін, балам… Бұрын Шевченко деп аталатын. (Я знаю, сынок… Раньше он звался Шевченко).
Он провел взглядом по холмикам – еле заметным буграм в траве.
– Ал мына жерде – Леваневское ауылы болған… (А здесь было село Леваневское…).
Мальчик пожал плечами:
– Никогда не слышал… Хотя вон там какие-то насыпи есть – квадратом, будто следы от домов остались.
Аксакал медленно обвел взглядом пустую степь, где в траве еле угадывались последние следы заброшенного поселения. Он тяжело вздохнул и, глядя вдаль, тихо произнес:
– Да, только бугорки, как над могилами остались. Сто двадцать лет минуло. А ведь аул мог бы еще жить…
Мурат ага повернул голову в сторону сына, посмотрел на него строго, но без упрека, и негромко заговорил:
– Сколько раз тебя просил! Гляди, какие здесь удивительные, неописуемо красивые места.
Он провел рукой по горизонту – там, где в жарком мареве таяли пологие холмы.
– Если не хотите выращивать хлеб, покопайтесь, пробурите скважину, наверняка что-то полезное найдете.
Нурлан молчал. Только перевел взгляд с отца на сухую землю под ногами.
Старик чуть тише, с каким-то упрямым теплом, добавил:
– Бәлкім, халық осында қайта оралғысы келіп, ауылды қайта салар. (Глядишь, и народ захочет вернуться сюда, снова построят село).
Ветер поднялся, унося его слова вдоль былых тропинок, где когда-то звенели колокольчики на шеях коров и пахло свежим хлебом…
Иосиф ЦИММЕРМАНН
